Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне». —
«Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно,
Поговорим о старине». —
«О чем же, Таня? Я,
бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов
и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала, то забыла. Да,
Пришла
худая череда!
Зашибло…» — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда...
И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ
бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на добро, а не на
худо надеются;
и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит.
Подумаешь, как счастье своенравно!
Бывает хуже, с рук сойдет;
Когда ж печальное ничто на ум не йдет,
Забылись музыкой,
и время шло так плавно;
Судьба нас будто берегла;
Ни беспокойства, ни сомненья…
А горе ждет из-за угла.
К несчастью, то ж
бывает у людей:
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей,
Невежда про неё свой толк всё к
худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он её ещё
и гонит.
Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени
и спина заболят,
и думаешь: «Забыл про меня Карл Иваныч: ему, должно быть, покойно сидеть на мягком кресле
и читать свою гидростатику, — а каково мне?» —
и начнешь, чтобы напомнить о себе, потихоньку отворять
и затворять заслонку или ковырять штукатурку со стены; но если вдруг упадет с шумом слишком большой кусок на землю — право, один страх
хуже всякого наказания.
— Изящнейший писатель, — говорил он. — Некоторые жалуются — печален. А ведь нерезонно жаловаться на октябрь за то, что в нем
плохая погода. Однако
и в октябре
бывают превосходные дни…
«Слава Богу, если еще есть поварня! — говорил отец Никита, — а то
и не
бывает…» — «Как же тогда?» — «Тогда ночуем на снегу». — «Но не в сорок градусов, надеюсь». — «
И в сорок ночуем: куда ж деться?» — «Как же так? ведь, говорят, при 40˚ дышать нельзя…» — «Трудно, грудь режет немного, да дышим. Мы разводим огонь,
и притом в снегу тепло. Мороз ничего, — прибавил он, — мы привыкли, да
и хорошо закутаны. А вот гораздо
хуже, когда застанет пурга…»
Я узнал от смотрителя, однако ж, немного: он добавил, что там есть один каменный дом, а прочие деревянные; что есть продажа вина; что господа все хорошие
и купечество знатное; что зимой живут в городе, а летом на заимках (дачах), под камнем, «то есть камня никакого нет, — сказал он, — это только так называется»; что проезжих
бывает мало-мало; что если мне надо ехать дальше, то чтоб я спешил, а то по Лене осенью ехать нельзя, а берегом
худо и т. п.
— Нет ничего
хуже, как признавать себя не в духе, — сказала Мисси. — Я никогда не признаюсь в этом себе
и от этого всегда
бываю в духе. Что ж, пойдемте ко мне. Мы постараемся разогнать вашу mauvaise humeur. [дурное настроение.]
Знала Вера Павловна, что это гадкое поветрие еще неотвратимо носится по городам
и селам
и хватает жертвы даже из самых заботливых рук; — но ведь это еще
плохое утешение, когда знаешь только, что «я в твоей беде не виновата,
и ты, мой друг, в ней не виновата»; все-таки каждая из этих обыкновенных историй приносила Вере Павловне много огорчения, а еще гораздо больше дела: иногда нужно
бывало искать, чтобы помочь; чаще искать не было нужды, надобно было только помогать: успокоить, восстановлять бодрость, восстановлять гордость, вразумлять, что «перестань плакать, — как перестанешь, так
и не о чем будет плакать».
Всё в доме строго делилось: один день обед готовила бабушка из провизии, купленной на ее деньги, на другой день провизию
и хлеб покупал дед,
и всегда в его дни обеды
бывали хуже: бабушка брала хорошее мясо, а он — требуху, печенку, легкие, сычуг. Чай
и сахар хранился у каждого отдельно, но заваривали чай в одном чайнике,
и дед тревожно говорил...
Дороги
и мосты
хуже, чем на севере, особенно между Малым Такоэ
и Сиянцами, где в половодье
и после сильных дождей
бывает непроходимая слякоть.
Из всех сахалинских чиновников он наиболее сведущ в агрономии
и относится к делу добросовестно
и любовно, но на его образцовой ферме урожаи часто
бывают хуже, чем у поселенцев,
и это вызывает всеобщее недоумение
и даже насмешки.
Нам все почтения отдавай, каких
и не бывает-то даже, а тебя мы
хуже чем последнего лакея третировать будем!» Истины ищут, на праве стоят, а сами как басурмане его в статье расклеветали.
Галактион слушал эту странную исповедь
и сознавал, что Харитина права. Да, он отнесся к ней по-звериному
и, как настоящий зверь, схватил ее давеча. Ему сделалось ужасно совестно. Женатый человек, у самого две дочери на руках,
и вдруг кто-нибудь будет так-то по-звериному хватать его Милочку… У Галактиона даже пошла дрожь по спине при одной мысли о такой возможности. А чем же Харитина
хуже других? Дома не у чего было жить, вот
и выскочила замуж за первого встречного. Всегда так
бывает.
— А я все-таки не согласен с тобой, Устенька.
И правде
бывает не место. Какие мы с тобой судьи? Ты думаешь, он сам
хуже нашего понимает, где хорошо
и где нехорошо?
Стихли ребятенки
и, молча поднявшись с земли, стали глаза утирать кулачонками. Ватажки своей они не покинули. Нельзя.
И мальцам неохота срама принимать. А
хуже того срама, что с боя сбежать, нет
и никогда не
бывало. Житья после не будет
и от чужих,
и от своих.
В степной глуши, на верховьях тихого Дона, вдали от больших дорог, городов
и людных селений, стоит село Луповицы. Село большое, но строенье
плохое в нем, как зачастую
бывает в степных малолесных местах, — избы маленькие, крыты соломой, печи топятся по-черному, тоже соломой, везде грязь, нечистота, далеко не то, что в зажиточном привольном Поволжье. Зато на гумнах такие скирды хлеба, каких в лесах за Волгой
и не видывали.
— Книги старинные, Марко Данилыч, а в старину, сами вы не
хуже меня знаете, мирских книг не печатали,
и в заводах их тогда не
бывало, — отвечал Чубалов. — «Уложение» царя Алексея Михайловича да «Учение
и хитрость ратного строя», вот
и все мирские-то, ежели не считать учебных азбук, то есть букварей, грамматик да «Лексикона» Памвы Берынды. Памва-то Берында киевской печати в том собранье, что торгую, есть; есть
и Грамматики Лаврентия Зизания
и Мелетия Смотрицкого.
— Все так же, Микешенька, все так же, родной. Не лучше, не
хуже, измаялась я совсем, — отвечала со стоном Аксинья Захаровна
и с ясной улыбкой глядя на брата. — Ты где летал, где был-побывал? — ласково она промолвила.
— Конечно, не
худое дело, — ответил Веденеев. — Опять же
и именинник-то он
бывает на Никиту Сокровенного, на другой день Рождества Богородицы. Оттого больше его
и про́звали.
— Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись… При этакой-то жизни? Тут не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. —
Хуже тюрьмы!.. Прежде,
бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь
и туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются
и нам не велят. Удавиться — так впору!..
Да
и еще
хуже бывает, когда какой-нибудь шмаровоз
и сам не сможет ничего
и тебе же дело портит.
— То-то, смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его совсем!..
Бывает, что одни уста
и теплом
и холодом дышат, таков, сдается мне,
и твой отец Михаил… По нонешнему времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна —
худа не посоветую.
И везде, где ни
бывал, видел одно: чем лучше земля, чем больше ее благодатью Господь наделил, тем
хуже народу живется.
— По первой! — усмехнулась Манефа. —
И по второй-то сроду никого не
бывало. Какой наш город!.. Слава только, что город.
Хуже деревни!..
Бывали заявления недовольства субом
и, главное, экономом, отказ от
плохой еды или что-нибудь в таком роде.
А четверка считалась
плохим баллом в поведении.
И ее получил студент, который по своему образу жизни, особенно на втором курсе, мог считаться примерно благонравным. Но, вероятно, инспектор (как
бывало и в гимназии) усмотрел в выражении моего лица
и тоне недостаточно благонамеренный дух.
Матушка,
бывало,
и плакать боялась, слова сказать боялась, чтобы не рассердить батюшку; сделалась больная такая; все
худела,
худела и стала дурно кашлять.
Странно, мне, между прочим, понравилось в его письмеце (одна маленькая страничка малого формата), что он ни слова не упомянул об университете, не просил меня переменить решение, не укорял, что не хочу учиться, — словом, не выставлял никаких родительских финтифлюшек в этом роде, как это
бывает по обыкновению, а между тем это-то
и было
худо с его стороны в том смысле, что еще пуще обозначало его ко мне небрежность.
Может, я очень
худо сделал, что сел писать: внутри безмерно больше остается, чем то, что выходит в словах. Ваша мысль, хотя бы
и дурная, пока при вас, — всегда глубже, а на словах — смешнее
и бесчестнее. Версилов мне сказал, что совсем обратное тому
бывает только у скверных людей. Те только лгут, им легко; а я стараюсь писать всю правду: это ужасно трудно!
Я запомнил только, что эта бедная девушка была недурна собой, лет двадцати, но
худа и болезненного вида, рыжеватая
и с лица как бы несколько похожая на мою сестру; эта черта мне мелькнула
и уцелела в моей памяти; только Лиза никогда не
бывала и, уж конечно, никогда
и не могла быть в таком гневном исступлении, в котором стояла передо мной эта особа: губы ее были белы, светло-серые глаза сверкали, она вся дрожала от негодования.
Я помню, что гости у нас тогда
бывали так веселы, как после никогда уже не
бывали во все остальное время нашего житья в Уфе, а между тем я
и тогда знал, что мы всякий день нуждались в деньгах
и что все у нас в доме было беднее
и хуже, чем у других.
— Очень можно. Но из одной-то ошибки в другую лезть не следует; а у нас-то это, к несчастию, всегда так
и бывает. Сделаем
худо, а поправим еще
хуже.
— Нет-с: по праздникам господа, как соберутся иногда, так, не дай бог как едят! Поедут в какой-нибудь немецкий трактир, да рублей сто, слышь,
и проедят. А пьют что — боже упаси!
хуже нашего брата! Вот,
бывало, у Петра Иваныча соберутся гости: сядут за стол часу в шестом, а встанут утром в четвертом часу.
— Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки
и все ходил ко мне
и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьезный, часто
бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он
похудел, побледнел
и, казалось, еще глубже ушел в свой футляр.
— Удалось сорвать банк, так
и похваливает игру; мало ли чудес
бывает на свете; вы исключенье — очень рад; да это ничего не доказывает; два года тому назад у нашего портного — да вы знаете его: портной Панкратов, на Московской улице, — у него ребенок упал из окна второго этажа на мостовую; как, кажется, не расшибиться? Хоть бы что-нибудь! Разумеется, синие пятна, царапины — больше ничего. Ну, извольте выбросить другого ребенка. Да
и тут еще вышла вещь
плохая, ребенок-то чахнет.
Мальчик, кажется, избегнул смерти
и болезни своею чрезвычайною слабостью: он родился преждевременно
и был не более, как жив; слабый,
худой, хилый
и нервный, он иногда
бывал не болен, но никогда не был здоров.
— Ах, нет, он меня любит, но любит
и карты, а ты представить себе не можешь, какая это пагубная страсть в мужчинах к картам! Они забывают все: себя, семью, знакомятся с такими людьми, которых в дом пустить страшно. Первый год моего замужества, когда мы переехали в Москву
и когда у нас
бывали только музыканты
и певцы, я была совершенно счастлива
и покойна; но потом год от году все пошло
хуже и хуже.
— По здешнему месту эти концы очень часто, сударь,
бывают. Смотришь, это, на человека: растет, кажется… ну, так растет! так растет! Шире да выше, краше да лучше,
и конца-краю, по видимостям, деньгам у него нет.
И вдруг, это, — прогорит. Словно даже свечка, в одну минуту истает. Либо сам запьет, либо жена сбесится… разумеется, больше от собственной глупости.
И пойдет, это, книзу, да книзу, уже да
хуже…
Студентом он все
бывал или в Дворянском собрании, где встречал
и прелестные лица
и элегантные туалеты, или в Немецком собрании, где были немочки
и дочери небогатых чиновников, которые все имели, по большей части, испитые,
худые физиономии, но все-таки у них были лица человеческие, а тут вдруг он увидел какие-то луны ходячие, какие-то розовые тыквы.
— Я не говорю: не ездите… С богом… Только нужно хорошо осмотреть все, сообразить, чтобы потом
хуже не вышло. Побросаете дома, хозяйство, а там все новое придется заводить. Тоже
и урожаи не каждый год
бывают… Подумать нужно, старички.
Разумеется, кончилось не так ладно; но то
худо, что с него-то
и началось. Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель
и всё то, что
бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он ни был, держит публику более двадцати минут. Но гениальный писатель ничего этого не замечал. Он продолжал сюсюкать
и мямлить, знать не зная публики, так что все стали приходить в недоумение. Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос...
Старушка с охотою приняла сие предложение, не подозревая в нем никакого
худого намерения,
и уверяла незнакомца, что полотно, вытканное Лизой,
и чулки, вывязанные Лизой,
бывают отменно хороши
и носятся долее всяких других.
— Действительно… Говорят, правда, будто бы
и еще
хуже бывает, но в своем роде
и Пинега… Знаете ли что? вот мы теперь в Париже благодушествуем, а как вспомню я об этих Пинегах да Колах — так меня
и начнет всего колотить! Помилуйте! как тут на Венеру Милосскую смотреть, когда перед глазами мечется Верхоянск… понимаете… Верхоянск?! А впрочем, что ж я! Говорю, а главного-то
и не знаю: за что ж это вас?
— Так-то так… ну,
и пущай к нам в побывку ездит: это точно, что
худого тут нет. Только оставаться ему здесь не след,
и вот тебе мое последнее слово, что не
бывать этому, какова я на этом месте жива состою.
— Кузнеца-то? Савел, а прозвище Евченко. Молодой еще, уж много понимал. Понимать-то, видно, — запрещается! Придет,
бывало,
и говорит: «Какая ваша жизнь, извозчики?» — «Верно, говорим, жизнь
хуже собачьей».
У этого же Геннадия Николаевича Глаголева был обычаи вызывать к отвечанию урока всегда самых
плохих учеников. Хороших он тревожил редко
и только тогда, когда урок был особенно трудный. Часто
бывало даже, что хорошему ученику он выводил за четверть общий балл, ни разу его не спросив.
Я уже сказал, что с прилета вальдшнепы
бывают довольно сыты, но потом скоро
худеют,
и до самой осени мясо их становится сухим, черствым
и теряет свое высокое достоинство; зато чем позднее осень, тем жирнее становятся вальдшнепы
и, наконец, совсем заплывают салом.
Молодая женщина рассыпалась в уверениях скорой уплаты
и в сетованиях на
плохие дела
и первое время умела умилостивить поставщиков, но всему
бывает конец, наступил конец
и их терпению,
и они перестали отпускать товар.